Военный дневник Кодрянского Залмана Иосифовича

1942 год (с 13 января по 30 декабря)

13.01.1942

За это время успел побывать несколько дней в Зимниках, у старой хозяйки Белоусовой, жил у них, как сын. Адрес их (чтоб не забыть) х. Зимняцкий Фрунзенского района, Сталинградской обл., Ленинская, 21, Белоусова Ирина Севастьяновна (дед Михайлов Михаил Гаврилович).

Сегодня снова в Глазуновке. Завтра выступаем по направлению Михайловки. Ночевал у местного парторга. Пил чай из самовара.

01.02.1942

15 января прибыли в хутор Ильменский, что возле Михайловки (15 км). Здесь прожил полмесяца. Первая встреча с ильменскими хуторянами была жуткой. Люди попались злые, негостеприимные; слепая старуха, немой её муж да сноха с тремя детьми, даже не предложили сесть. Назавтра ушёл от них в худшие квартирные условия, но к более порядочным людям. Вдова 65 лет, Тафинцева Акулина Тимофеевна, дети её Поля (19 лет), сын Ваня (16 лет) и дочь Дуся (11 лет). Комната большая, чёрная, сырая, дымная, с потолка течёт (капает). Напоминают курную избу.

После Крещения (19.01) пошли такие морозы, что многие наши пообмораживались. Я приморозил нос. На беду, у хозяйки нет дров, и я прожил эти дни без единого «тёплого» воспоминания. Всё время не раздеваюсь. Днём намёрзнешься на работе, ночью в почти нетопленой комнате. Здоровье моё ухудшилось, полуголодное существование при моём состоянии организма отражается так, что я буквально не могу работать. Последние три дня не хожу на трассу по этой причине. Доктор мне дал справку о том, что я нуждаюсь в более лёгкой работе. Как будет в дальнейшем, не знаю. Кажется, скоро отсюда тронемся.

Хутор беднее других, встречаемых нами. Многие семьи, в том числе моя хозяйка, живут без хлеба ещё с осени. Еда самая фантастическая, начиная от варёного желудка и кончая сеченой пшеницей во щах вместо капусты и пшена. Всё же эта еда лучше нашей кухни. Постепенно все мои интересы сводятся к тому, чтобы наесться (что есть — второстепенное дело. Удивительно, до чего я стал непереборчив к ее и её гигиене). Пробовал кормовую свёклу — ничего. Почему до сего времени нет ответа от семьи. Где она сейчас, чем питается. Будь проклята эта война! Когда этому будет конец. А ведь моих скитаний только вот-вот 4 месяца. На этой странице моя Женя оставила несколько следов карандашом. Всё же приятно.

26.02.1942

Все эти полтора месяца жил у той же хозяйки. Несколько дней, как мы перешли в соседний хуторок (собственно, тот же хутор, но другой край). Остановился у казачки-завмагазином — трое мальчиков и одна маленькая девочка. Дни текут однообразно — утром (ещё темно) подъём, завтрак, рассветает — иду на поверку, оттуда на трассу, часам к 6 вечера назад, ужин и спать. Командир взвода Дорохов славный человек — простой, да и ребята ничего. Я теперь в числе разутой и раздетой 4-й роты. Мой напарник по квартире — Кирилл Романович Малык — заикающийся верзила, большой скандалист и трудно с ним ладить. У меня хриплый кашель, который меня тревожит.

Сегодня на работу не идём. Нам объявили, что на трассе работы прекращены. Что будет дальше, не знаю. От семьи ничего.

13.03.1942

9 марта выехал с обозом в село Гусевку Сталинградской обл., Ольховского р-на. Будем, говорят, строить железную дорогу. Какую, где, в каких условиях — не знаю. Промежуточные остановки: ст. Раковка, с. Руженики и с. Чернушка. Повеяло весной — обувь подводит — ноги мокрые. Пока ещё не остановился постоянно.

25.03.1942

Живу в с. Гусевка, Ольховского района (Пионерская, 13). Хозяйка Морозова Ульяна Максимовна, сын Вася, дочери Маруся, Дуня, Таня, Оля. Хозяйка очень страдает: у неё убит на фронте сын-орденоносец. Они славные люди. Чувствую себя неплохо. Работы пока не дают. Писем нет как нет.

27.03.1942

Судьба играет человеком. Ещё позавчера я чувствовал себя человеком. Сегодня я голоден и совсем другое чувство. Делаешься всё более похожим на животное, ибо думаешь только о еде, о том, чтоб такое съесть. Перспективы общие неясны, мои — тем более. В воздухе весна, в ногах мокро, начало таять, а обувь не годится. Что день грядущий мне готовит? Единственное желание — дожить до конца войны и увидеться с семьёй, и чтоб все были живы и здоровы. Поговорить по душам не с кем, нет ни друга, ни приятеля.

12.04.1942

8 апреля начали работать на рытье землянок возле трассы. Назначили меня десятником 2-го взвода. Пока работаю в этой должности. Устаю сильно, но, конечно, мне легче, чем ковырять лопатой. Появляется какой-то интерес в жизни.

22.04.1942

Сегодня 10 месяцев войны. Пока ещё дышу военным воздухом (на первое и на второе), причём этого блюда, ей-богу, крайне недостаточно для организма. Питаюсь скверно — утром в 5 ч жидкий суп без картошки и постный, днём кусочек мяса (синего) и вечером, часов в 7, снова суп. Бывают отдельные случаи, когда хозяйка даст немного постного борща или кислой капусты, или ещё чего-нибудь. В общем, дрянь. Когда-нибудь будет лучше, если доживу.

Работаю ещё десятником, хотя в другой роте (1-й). Ноги устают невероятно, так как длинная трасса, но пока терпимо. Строгих начальников очень много и долго ли я буду в этой роли — не знаю. Вряд ли долго.

От семьи по-прежнему ничего нет.

25.04.1942

Добро летом. Сижу на земле под солнышком и пишу.

27.04.1942

Позавчера работал без фуфайки и, очевидно, остыл — в груди какая-то чепуха и воспаляет. Похудел сильно. Работаю десятником по возведению ж/д земляного полотна. Переквалифицируюсь. Логарифмическая линейка немного пригодилась. С питанием пока плохо.

22.05.1942

С 8 мая работаю десятником по контрольным замерам при 1-й роте. Дело это для меня не очень трудное, но с лёгкими дело, по-моему, скверно. Чувствую себя плоховато, хотя несколько дней уже питаюсь в комсоставской столовой. День стоит 5 руб., не очень дорого, но денег маловато. Живу больше в летнем лагере, чем у хозяйки. Имею койку, подушку и больше ничего. Сегодня 11 месяцев войны, что ожидает нас в будущем? Долго ли мы будем здесь? Хотя спешить некуда, пока война не окончена.

01.06.1942

Сегодня выходной день. Пишу, лёжа на деревянной койке. Настроение умеренное, так как сыт. Сводки с фронта меня беспокоят. Что-то будет дальше? С работой пока благополучно. О семье по-прежнему никаких известий.

07.07.1942

Я давно ничего не записывал сюда. Частично потому, что некогда, а больше потому, что обстановка мало изменяется. Работаю по-прежнему десятником ИКЗ (инспектура контрольных замеров). Работа нетяжёлая, хотя требует некоторой изворотливости и умения. Во всяком случае, мною не недовольны. С некоторых пор (месяц тому назад) у меня стал начальником инженер-мелиоратор Шпаченко Георгий Евдокимович из Майкопа. Славный человек, начальник и шахматист.

Мы с ним ровесники, и я не чувствую начальнического угнетения. Вообще, вокруг меня немало интересных людей. Старший экономист — бывший журналист, хорошо знающий литературную жизнь Москвы и всякие окололитературные подробности (Захар Иткин). Писарь Чайка, бывший очеркист газеты, постоянно декламирующий наизусть Маяковского (в моём духе, хотя декламацией его я не совсем доволен). Инженер Фельдман М.М., старший нормировщик, весельчак (несколько циничный). Инженер Койфман Иосиф Израилевич (из Бессарабии), хороший специалист, и много других.

Бытовые условия улучшились. Живём сейчас в палатке и спим здоровым сном — имею одеяло, три простыни, подушку и 2 наволочки, матрац с сеном — в общем, не хуже, чем дома. Слов нет, ещё две недели тому назад мы спали в землянке с протекающей крышей. Три ночи вряд шли большие дожди, и мы проклинали всех строителей мира. Я даже пустил меткое переименование нашего ВГС («временное гражданское сооружение») как «весьма г… сооружение». Говорят, что эта шутка понравилась и в политотделе. Питание меня удовлетворяет, хотя жиров маловато.

Одно плохо: вести с фронтов. После Керчи — Купянск, потом Севастополь. Наши войска пока отходят. Доколе это будет продолжаться? Дорогу должны были закончить к 01.09. Сейчас приказ, чтоб к 25.07. Это значит, что враг наседает, что будет дальше?

Послал запрос в Бугуруслан (центр эвакбюро) и Сталинград насчёт розыска родичей — в первую голову жены, сестры. Пока молчат.

06.08.1942

Всё течёт, всё меняется. Гусевка уходит в небытие. Мы закончили вчерне нашу трассу, и наш батальон перебрасывают в иные края, ближе к Волге… Последний месяц я прожил неплохо. Работа прежняя была, т.е. физически не работал. Круг друзей определился и время проводили в условиях отсутствия досуга довольно хорошо.

07.08.1942

Ничего не хотелось записывать.

11.08.1942

Лето на исходе. Может быть последнее моё лето! Перспективы на фронте очень мрачные. Враг всё идёт и идёт, настроение убивается сводками информбюро. Появилось Краснодарское, Майкопское направления. Хлебородная Кубань, промышленный, нефтяной Кавказ под серьёзнейшей угрозой. Когда же будет перелом? Все интересы заслоняются этим. Даже вопрос о местонахождении и судьбе семьи. Где жена, детки, сестра и остальные. Живы ли они, где живут — я не в состоянии найти удовлетворительный ответ на эти вопросы. Хочется верить, что живы и доживут до конца войны, хорошего конца войны. До плохого конца лучше не дожить.

Моя судьба пока не тяжела. За 8 месяцев, прошедших со дня ухода из дому, я, может быть, теперь живу наилучше. Всё лето наш батальон напряженно работал в Гусевке надо окончанием своего участка ж/д полотна (от разъезда Забурунного до разъезда Иловлинка). В будущем оставшимся в живых доставит много радости поездка по этим местам поездом. Не я — другой порадуется. Сознание, что капля и твоего труда создавала для Родины ж/д путь очень приятно.

Под конец пребывания в Гусевском лагере я, наконец, открылся некоторым ценителям юмора, как автор некоторых (опять некоторых) юмористических вещиц. Мой начальник и друг Шпаченко Г.Е. от меня в восторге. Приятное доставило пребывание у четы Зейлик (Семён Маркович и жена), где я играл в шахматы, а чета разбирала и смаковала под общий хохот мой сборничек острот «Экий вздор». Зейлик — интересная личность. Работает он инспектором контрольных замеров в 4-м отделении, следовательно, мой начальник (через Шпаченко). Очень образован, литературно развит, большой и испытанный острослов. Сам он определил разницу между нами следующим образом — он острит зло, а я мягко, при этом пальму первенства он уступил мне (вероятно серьёзно). Жена его ещё больше понимает соль острот. Морально я мог бы быть удовлетворён, но всё время над нами висит одна чёрная туча — война, бесперспективность существующего положения.

Вокруг меня хорошие есть ребята — дружные и славные.

Пясик Моисей Маркович, 38 лет, лисичанский еврей (бывший начальник планово-финансового отдела завода) сначала питал ко мне неважные чувства, очевидно считая себя более культурным и развитым. У нас не раз были словесные стычки. Сейчас отношения наши совершенно переменились. Он меня признал равным среди равных, увлёкся моей способностью острить, записал даже несколько моих острот.

Инженер-строитель Гришаев Сергей Владимирович, 1914 г. (с молодой женой) весьма симпатичный человек.

Вместе с вышеупомянутыми я в компании совместно прожили несколько дней перехода из Гусевки. Питались и варили сами сообща. Жили и спали под открытым августовским небом. Чувствую я себя сейчас неплохо в смысле здоровья — ни на что не жалуюсь, но знаю, что это чувство обманчиво. Первое затруднение житейское, и моё слабое здоровье меня может подвести.

Ну пора, на сегодня хватит.

19.08.1942

Дни бегут безостановочно. Живу на станции Петров вал в лагере нашего батальона. Место довольно историческое. Вал возведён при Петре I, т.е. давным-давно. Лагерь под самым валом и часто я расхаживаю по гребню вала. Мысленно переношусь в далёкую петровскую эпоху. Частое гудение пролетающих немецких самолётов, глухие разрывы где-то сбрасываемых бомб быстро вводят меня снова в современность. Фронт ещё не стабилизировался, немцы продолжают продвигаться. Когда их остановят? Когда их отбросят?

Личная жизнь без изменений. Вокруг меня много болеющих малярией и гриппом. Я пока здоров. Комаров в Гусевке было столько, что не заболеть — это большая случайность. На меня произвёл большое впечатление вчерашний рассказ одного нашего бойца, бывшего кузнеца, Поманисточки о том, какой он был силач до войны, сколько выжимал он руками, зубами и т.п. «А теперь», — закончил он, — «нет Поманисточки». Пясик чем-то заболел. Врач предчувствует малярию.

22.08.1942

Перенёс боевое крещение. Днём, когда мы были на трассе, налетело 4 немецких самолёта, и началось представление. Я лежал в овраге в турецком валу и ждал, когда на меня упадёт осколок зенитного снаряда или бомбы. Одна бомба упала с одной стороны вала, вторая — с другой, а я был посередине. Одному нашему бойцу оторвало голову, и его вчера же похоронили. Как представитель техперсонала провожал его тело на кладбище ближайшего хутора. Жутковато было смотреть на окровавленное колесо телеги…

Слухами земля полнится — вероятно скоро двинем в дальний путь…

25.08.1942

До сих пор никто не знает, куда нас дальше отправят. Вести с фронта всё неважные. Когда уже будет перелом? От семьи ничего нет. Я уже потерял надежду найти её в военное время. Если я выживу и семья тоже, то постараюсь найти. Чудо, если с моим здоровьем я уцелею для послевоенной жизни.

30.08.1942

На исходе лето. Впереди мрачноватая перспектива зимы.

13.09.1942

Сегодня очередной поворотный угол в трассе моей жизни: наш батальон уходит с Петрова вала за Волгу в Николаевский совхоз на сельхозработы.

Что в моей личной судьбе — я пока не знаю. В другой раз я напишу о пережитом в Петров-вале. Но пока скажу, что несколько раз был под бомбёжками. Вёл себя хорошо, но героем себя не считаю. Наш врач, Ирина Борисовна Воскресенская, ушла из батальона в лазарет отделения. Я ей на память написал пару строк (логогриф).

Итак, Вы уходите снова
Роняя прощальный привет,
И Ваше последнее слово
Нам слышится нынче в ответ.
Ещё одно слово и — нет.

Военная буря промчится,
Окончится пушечный гром.
Советская жизнь устремится,
Как прежде — свободным руслом.
Разрушенный край мы отстроим,
Его приукрасим втройне,
Сегодняшних будней герои
Ещё мы послужим стране.
Но если до этого срока
Смертельная пуля сразит
Коварным убийцам жестоко
Оставшийся жить отомстит.
…И память о нас сохранит!

Эти строки написаны на первой странице её медицинского справочника и проживут не больше не меньше, чем этот последний.

Вести с фронта всё нехорошие. Второй фронт пока в далёком тумане. Вместо отзвуков канонады с Ла-Манша до нас доходят резолюции.

По этому поводу я на днях, не выдержав волокиты уважаемых сэров, написал такие строки:

Ходят всяческие слухи,
Будто в лондонском тумане,
Заскучав, подохли мухи
От речей и обещаний.

А их сестры в Новом Свете
Тоже дышат еле-еле…
Сэры! Знайте — мухам этим
Разговоры надоели.

Сэры, я скажу вам смело,
Бросьте старый метод куцый!
Если вы хотите дела,
Не пишите резолюций!

Не совсем удобопечатаемо, но верно.

16.09.1942

Мы снялись с места (Грязнуха) вечером 13 сентября и шли всю ночь, так как днём идти колонной опасно. Ночь была очень тревожная. То и дело налетали вражеские самолёты (цель — Камышин), прожектора щупали небо, зенитки беспорядочно стреляли, а мы, опасаясь осколков, падали ниц — и так много раз. Наконец, Камышин. Ночью он на меня произвёл невыгодное впечатление, говорят, что днём он производит такое же. Одно хорошо — Волга. Наконец, я её увидел. Шли мы вдоль правого берега на юг, к Горному Балыклею, где имеется переправа. И буквально упивался видом Волги в момент восхода солнца.

Дикий, обрывистый правый берег, далёкая полоска левого берега, свинцовое тёмное небо над рекой на западе и молодая голубизна в солнечных бликах на востоке, золотой сном солнца, пересекающий Волгу, — всё это непередаваемо прекрасно…

Но тут ловишь себя (в который раз) на мысли о чёрной нашей действительности, о кричащем несоответствии этой красоты и людоедской войны и притом наше неопределённое положение. Это несоответствие я выразил в таких строках:

Паромщик важно бросил вожжи:
«Вот это, граждане, Заволжье.
Оно (раскусите попозже)
На Украину непохоже».

Паромщик, объясненья бросьте.
Мы не туристы и не гости.
Нам эти странствия без цели
Уже давно осточертели.

Ночевали в перелеске на левом берегу. Неплохой лесок. На ночь снова вышли в путь, но из-за начавшегося дождя заночевали в Николаевске (против Камышина). Николаевск — город, причём лучше Камышина.

Наутро вышли в путь на совхоз. Под мелкий, но противный дождь дошли до колхоза им. Крупской, где решили остановиться на ночлег. Остановились тройкой (я, Шпаченко, Пясик) и вечерним концертом произвели хорошее впечатление, были вдоволь накормлены свежим молоком (О!), арбузом, а потом и дыней. Познакомились с местным ветфельдшерским сыном, моряком лет 24-х, раненым и передвигающимся на костылях. Расцвет молодости на его лице и убожество инвалида так контрастно, что невольно становится не по себе.

К вечеру приказ выходить. На дворе очень холодно. Чувствуется континентальность Заволжья. Удивительная равнина, ни бугорка, ни ямки, никакой возвышенности — как уровень моря. И почти всё время целина. Населённых пунктов крайне мало, деревьев, кустарников нет. Травы пышные — кормов сколько угодно, но рук не хватает, потому что пересыхают на корню. Миновали Кумыскую станцию. Необычный для этой местности неплохой садок.

Наконец, к ночи добрались до центральной усадьбы совхоза. Кем я буду работать? Новые условия, совхоз.

26.09.1942

Определили меня писарем штаба. Работы много, но этого я и хочу. Иначе говоря, я доволен.

Живём в 4-й ферме — лагпункте. Ночуем в землянке. Вообще, в этой степи без деревьев, где зимой очень холодно, люди зарываются в землю, в высоких домах — холодно. Чувствуется азиатчина — много верблюдов, необычных для меня верблюжат. Верблюжий рёв — это жуткая музыка. Попадаются казахи. Казашки в штанах. Жить здесь постоянно весьма невесело, но мы люди, надо думать, временные, живём обособленной компанией и нам всё равно. Погода ещё держится — это радует, холода боюсь. Но кто его знает, где мы будем зимой.

Получил ботинки, хорошие, но маловаты.

М.М.Пясик в прострации — он иной раз настолько падает духом, что недалёк от харакири. Я не таков. Я стараюсь выдерживать характер и поддерживать других.

10.10.1942

Знаменательная дата. Ровно год, как я вышел из дому. Я рад тому, что я, такой домосед и малоприспособленный к превратностям судьбы человек, после года странствий не потерял человеческого облика и достоинства. 6 октября я получил назначение командиром взвода 4-й роты и никак не меньше. Я был бы крайне поражен, если бы мне об этом сказали год назад. Пишу эти строки на овощной плантации на левом берегу Волги — между Камышино и Николаевкой. В моём взводе 50 человек и большинство из них западников. Тот народ!

17.10.1942

Моя «овощная» карьера кончается, едва успев начаться, как говорится, гибнет на корню. Наш горемычный батальон снимается с ещё ненасиженных мест и отправляется в… Собственно, я не знаю, куда, мне решительно всё равно. Говорят, куда-то к Балашову, на северо-запад. Значит, назад через Волгу. О господи, кажется всемогущий, останови колымагу войны, попытка не пытка. Авось что-нибудь получится.

Прочёл Бальзака «Отец Горио» — книга как нельзя кстати дополнила мои переживания о семье, о несчастных моих детях. Как пишут романисты, сердце обливается кровью, а жилет слезами. Где вы, мои дорогие.

Если я жив останусь, вражеской пулей нетронут,
Если осколок бомбы стороной меня обойдёт,
Я никогда не забуду, в памяти не утонут
Чёрные эти будни — сорок второй год.

Мне немного жаль расставаться с плантацией. Жил я тут независимо, мирно, неплохо. Имел свою келью, куда трижды в день повар приносил поесть.

Начальник плантации агроном Шинкарёв Матвей Михайлович, 42 лет, интеллигентный умный собеседник. Мы с ним ладили.

23.10.1942

Итак, поход. К концу всех приготовлений к походу выяснилось, что пропала лошадь, которая должна была довезти наши вещи. Надо отметить солидный вес моей сумки (Иван Власович Кулясов, командир 3-го взвода, неутомимый и остроумный рассказчик, называет её «тёщей), донести её хотя бы на малое расстояние я не могу. И тут я совершил преступление. Агроном взялся любезно довезти нас до переправы (12 км), а мы его подводу задержали и не отпустили, переправились через Волгу, захватив с собой и возницу. Моё преступление в том, что я этой чёрной неблагодарности не воспротивился.

Вышли мы вечером 21 октября. Всю ночь переправлялись через Волгу на барже (тут я понял воочию, почему всегда ругали в «Крокодиле» Волжское пароходство. Следует). Ночёвка была в Розенберге. Это городок, где жили (а теперь высланы) немцы Республики немцев Поволжья. Все в этом городке эвакуированные. Пришли усталые и размещались до поздней ночи. Мы с Кулясовым попали в дом древней еврейки с внучком и стариком (чужим). Интересно, что она отказалась открыть двери чужим людям (вообще жители Розенберга нас встретили очень неприветливо). Тут я пустил в ход еврейский язык и, словно талисман, он мне открыл двери. Говорить я почти разучился, но при беде вспомнил. Даже Кулясов критикнул моё корявое произношение (он уловил чутьём).

Старуха с внучком без всяких средств. Нигде не работает, дочь где-то потеряла по дороге и живёт непонятным источником и образом. Удивительно живучи эти женщины. Внучек у меня попросил хлеба. Я ему, конечно, дал его и конфету, и меня всего передёрнуло — я вспомнил своих девочек и жену.

Сегодня пока днёвка в Розенберге.

27.10.1942

За эти дни прошли край Республики немцев Поволжья — побывали в Гебеле, Гримме и др. Дважды ехали машинами и потому очутились уже под Саратовом (40 км) в селе Синеньком на Волге. Подъезд к этому селу очень живописен — овраги и холмы, поросшие лесом.

Сейчас я с Кулясовым и другими в хате учительницы. Хозяйка — точь-в-точь Ниловна из «Матери» Горького. Вечером мы с Завадским устроили вокальный концерт, который прошёл с большим успехом и завершился вечером чаем с тыквенным повидлом (О!) и утренней картошкой в мундирах с солёными огурцами (О!).

29.10.1942

Сегодня мой день рождения — 31 год! «Вот и жизнь прошла, как прошли Азорские острова» (Маяковский). Сейчас около 5 ч утра. Мы ещё в с. Синенькое, у замечательной старушки Анны Яковлевны Кирюшкиной. Я пишу, а она хлопочет, старается успеть что-нибудь приготовить поесть до нашего отхода (раннего). Думаем сегодня отправиться на машинах на Саратов и далее. Куда? Не всё ли равно!

02.11.1942

Хорошая вещь — машина. За 29 октября доехали за Саратов в с. Елшанку. Пересекли Саратов и оценили его по достоинству. За время скитаний это первый областной центр. Хороший город, лучше, чем я ожидал.

Ночевали в Елшанке и наутро прибыли в с. Усовку на Волге. В село нас не пустили — оказывается, на нас объявили карантин на 21 день (в совхозе, вероятно, кто-то заболел). Разместились в палатках, холодновато. Мы с Кулясовым выкопали себе гроб — землянку 2 х 2 х 1 м, накрыли подсолнухом, соломой, землёй. Вход сверху. Берлога чистой воды.

Мы пока не работаем. На днях определится наша трасса. Меня, наконец, перевели в ИКЗ на старый хлеб. Моя 4-я рота ликвидирована. Таким образом, я командир в отставке. С 8 октября был командиром взвода, с 23 октября был временным исполняющим обязанности командира роты вместо разжалованного Вишневского.

Близится годовщина Октябрьской революции, 25-я годовщина. В этом промежутке прошла вся моя жизнь — и я не могу себе представить, как бы могло быть иначе, если бы не было советской власти. В нашей победе я не сомневаюсь. Всё дело времени. Но когда это будет и кто уцелеет, сохранится ли моя семья. Вчера под впечатлением таких мыслей я написал песню. Я вложил в неё душу. Вот она.

Песня

Что, товарищи-ребятки,
Приуныли малость?
Вон за крайнею палаткой
Песня показалась.
Может, музыкой знакомой
Прозвенит, зальётся,
Словно весточка из дому
Украинским хлопцам.
Может, видела родного,
Пролетая мимо.
Может скажет нам два слова
О семье любимой.

Подымайся, песня, выше,
Разливайся шире,
Чтобы каждый мог услышать,
Что творится в мире.
Что шептал тебе в тумане
Днипро синеводый…
Долго ль будет старый Канев
Ожидать свободы.
Долго ль будут наши дети
в немецкой неволе…
Слушай, хлопцы: песня-ветер
Заиграла в поле:

«Чёрной тучею накрыло
Неньку Украину,
Всё разбило, обратило
В могилу-руину.
Снова бьют тяжёлой плетью,
Как били когда-то
Злее нет на белом свете,
Чем немец проклятый.
Всё, что вытерпели деды,
О чём пели в думах —
Всё бледнеет перед этим,
Что немец придумал.
Он повсюду рыщет волком,
Лютует, проклятый.

… Лютовать ему недолго
Осталось, ребята!
Всходит солнце над поляной
Землю-мать ласкает,
Всё сильнее партизаны
Немцу кровь пускают.
Красной Армии удары
Всё сильнее стали,
Немцам на зиму «подарок»
Приготовит Сталин.
Час придёт — и дрогнут гады,
Побегут на запад
Их ошпарит частым градом,
Чтоб помнили запах.
Чтобы внукам заказали
России не ведать,
Чтоб те знали, как кромсали
Их кровавых дедов.
А где враг прошёл недавно
Счастье снова будет.
Заживут там жизнью славной
Свободные люди».

Засверкала надо палаткой
Песня — и уплыла.
Подхвати её, ребятки,
Пока не остыла.
Пока грудью вольно дышим
Нам в печали не быть!
Лейся песня наша выше,
До самого неба!

14.11.1942

Все эти дни было некогда писать. Началась с 5 ноября работа на трассе. Мы перешли пешим порядком в с. Елховку Ново-Бурасского района Саратовской обл. 7 ноября тихо прошла годовщина — 25-летие Советской власти. О, если это в мирных условиях! Этот день омрачился пожаром в нашей землянке. Кое у кого сгорели все вещи. Я отделался одной наволочкой и хлебом.

Ещё будучи в Усовке, 3 ноября, я написал стихотворение, которое выстрадал. Вот оно.

Ночь

Посвящается М.М. Пясику

Ночь расцвечена золотом звёздных узоров
Грузно виснет над бездной земной тишина.
Я не сплю. Надрывающим сердце укором
Мне мерещатся дети мои, дорогая подруга жена.

Я не в силах помочь им. Я знаю об этом и мучусь.
Я хотел бы их видеть, обнять, приголубить, помочь.
Облегчить хоть немного на долю их павшую участь.
Но я здесь и подругою мне только эта мертвящая ночь.

Если б, ночь, ты могла, как в чудесной сияющей сказке,
Рассказать о страданьях моих осиротевшей семье,
Передать ей, согреть её тёплой, отеческой лаской —
Ярче дня, лучезарнее ты б показалася мне.

Знаю — я не один, одинокий в шеренге огромной.
Может в скорби такой же и рядом лежащий боец.
Но спокойней ли сердце моё оттого, что войною надломлен
Миллион опалённых, израненных скорбью сердец?

Я не знаю — зачем эти раны, мученья
Человечеству щедро природой разумной даны,
Если жизнь человека лишь краткая вспышка, мгновенье
Среди мрака извечной, застывшей ночной тишины.

Прочитал эти строки Пясику, он заплакал — значит, душа в них есть.

Я работаю в ИКЗ. Начались морозцы, и я хожу на трассу. Всё же моё положение лучше прошлогоднего.

26.11.1942

Работаю на трассе. Начались зимние дни, и я, как всегда, мёрзну. Живу в землянке без окон и жду лучших времён. Питание скверное. Трижды в день баланда и днём кусок селёдки, зато 800 г хлеба. Свожу концы с концами, но от этого часто сводит желудок.

За последние три дня улучшение на Сталинградском фронте — чем оно кончится не знаю, но пока в нашем обществе большое оживление. Часто слышатся фразы: «Ну, скоро пойдём домой!» По-украински говоря в таком случае «дурень думкою багатый». Неужели на нашей улице начинаются признаки праздника?

08.12.1942

Наш «город» — лагерь из 6 землянок и 2-3 землянок обслуги. В маленькой землянке живу и я. Топят всю ночь буржуйку и сносно. Мои отношения с начальством изрядно испортились, но я в этом виноват мало. Я слишком честен и это мне часто вредит. Чрезмерная честность иногда и довольно часто кажется глупостью. И я, как контролёр-замерщик, это почувствовал. Дело дошло до того, что меня обвиняют в перестраховке и совершенно незаслуженно.

… меня вызвал и, сомневаясь в моих математических познаниях, дал мне решить две простенькие задачи на подсчёт объёмов. И я на глазах у всей почтенной штабной публики волновался, как школьник. Одно лишь меня поддерживает — сознание того, что всё это преходяще — пока война. Будет же ей, чертовке, когда-нибудь конец?

Вести с фронтов благоприятные. Сколько ещё остаётся страдать? Зимой я вообще получеловек. Питание скверное, а главное — недостаточное.

14.12.1942

Меня хотят выдворить из землянки в общую — лишить меня единственного утепления — сопротивляюсь, как могу.

Всё время голоден, причём перспектив для насыщения особых не видно. Живу замкнуто, не вынося сора из избы своей души. Чувствую, что при мало-мальских условиях я бы писал и писал. Но сейчас совершенно нет энергии и питания для мозговой работы.

23.12.1942

События идут очень медленно, в общем, хотя вести с фронтов неплохие. Кажется — войне и зиме конца не видно, хотя первой 18 месяцев, второй — полтора. Но как быстро они утомляют.

Вчера получил извещение справочного бюро из г. Бугуруслана, что им неизвестно местонахождение жены, сестры и Кривиной, по адресу которой я хотел найти жену. Мысли у меня самые нехорошие, но я стараюсь держать себя в руках.

В оценке моей работы некоторая перемена, так как обнаружена так называемая туфта, т.е. приписки. Я действовал правильно, … не знаю.

Питание чуть-чуть лучше — меня включили в число диетпитающихся на несколько дней.

30.12.1942

Подходим к новому 43 году. Ничего себе встреча. Я болен и слаб, как ребёнок. Болезнь вроде гриппа. Провожу (лёжа) время в землянке. За эти несколько дней я многое вспомнил, если можно так выразится, повторил в миниатюрном виде всю прошедшую свою жизнь. До боли жаль себя — по годам и здоровью я уже хорошего не жду, а в прошедшем особого счастья тоже не было.

Вчера мне приснилась младшая дочь Тамара. Вот радость. Мне ничего никогда не сниться.

Если бы я был писателем, я бы собрал много типажа. Меня за дни войны окружало немало людей. Сейчас вокруг встречаются:

Корягин Владимир Васильевич, 1900 г. р., инженер-паровозник, бывший крупный работник НКПе, бывший член ВКП(б), репрессирован в 1937 г. и побывал в Заполярье. Человек с сильным характером, знающий себе цену. Работает прорабом нашей 1-й роты. Очень нервный и грубый, но умный и деловой. Прямая мне противоположность. Втихомолку я учусь у него уму-разуму. Перенимаю его житейский опыт. Я ему подчинён по работе.

Малауров Онер Зюряевич, 1908 г. р., член ВКП(б), старший политрук, калмык по национальности. Мне интересно в нём наблюдать, как соединяется европейская цивилизация (он окончил Свердловский университет в Москве) с азиатской дикостью (он пас скот в Калмыкии). Он очень наивен и мелочен. Есть помногу не может, потому что болен 3-й стадией ТБУ.