Военный дневник Кодрянского Залмана Иосифовича

1942 год (с 13 января по 30 декабря)

13.01.1942

За это время успел побывать несколько дней в Зимниках, у старой хозяйки Белоусовой, жил у них, как сын. Адрес их (чтоб не забыть) х. Зимняцкий Фрунзенского района, Сталинградской обл., Ленинская, 21, Белоусова Ирина Севастьяновна (дед Михайлов Михаил Гаврилович).

Сегодня снова в Глазуновке. Завтра выступаем по направлению Михайловки. Ночевал у местного парторга. Пил чай из самовара.

01.02.1942

15 января прибыли в хутор Ильменский, что возле Михайловки (15 км). Здесь прожил полмесяца. Первая встреча с ильменскими хуторянами была жуткой. Люди попались злые, негостеприимные; слепая старуха, немой её муж да сноха с тремя детьми, даже не предложили сесть. Назавтра ушёл от них в худшие квартирные условия, но к более порядочным людям. Вдова 65 лет, Тафинцева Акулина Тимофеевна, дети её Поля (19 лет), сын Ваня (16 лет) и дочь Дуся (11 лет). Комната большая, чёрная, сырая, дымная, с потолка течёт (капает). Напоминают курную избу.

После Крещения (19.01) пошли такие морозы, что многие наши пообмораживались. Я приморозил нос. На беду, у хозяйки нет дров, и я прожил эти дни без единого «тёплого» воспоминания. Всё время не раздеваюсь. Днём намёрзнешься на работе, ночью в почти нетопленой комнате. Здоровье моё ухудшилось, полуголодное существование при моём состоянии организма отражается так, что я буквально не могу работать. Последние три дня не хожу на трассу по этой причине. Доктор мне дал справку о том, что я нуждаюсь в более лёгкой работе. Как будет в дальнейшем, не знаю. Кажется, скоро отсюда тронемся.

Хутор беднее других, встречаемых нами. Многие семьи, в том числе моя хозяйка, живут без хлеба ещё с осени. Еда самая фантастическая, начиная от варёного желудка и кончая сеченой пшеницей во щах вместо капусты и пшена. Всё же эта еда лучше нашей кухни. Постепенно все мои интересы сводятся к тому, чтобы наесться (что есть — второстепенное дело. Удивительно, до чего я стал непереборчив к ее и её гигиене). Пробовал кормовую свёклу — ничего. Почему до сего времени нет ответа от семьи. Где она сейчас, чем питается. Будь проклята эта война! Когда этому будет конец. А ведь моих скитаний только вот-вот 4 месяца. На этой странице моя Женя оставила несколько следов карандашом. Всё же приятно.

26.02.1942

Все эти полтора месяца жил у той же хозяйки. Несколько дней, как мы перешли в соседний хуторок (собственно, тот же хутор, но другой край). Остановился у казачки-завмагазином — трое мальчиков и одна маленькая девочка. Дни текут однообразно — утром (ещё темно) подъём, завтрак, рассветает — иду на поверку, оттуда на трассу, часам к 6 вечера назад, ужин и спать. Командир взвода Дорохов славный человек — простой, да и ребята ничего. Я теперь в числе разутой и раздетой 4-й роты. Мой напарник по квартире — Кирилл Романович Малык — заикающийся верзила, большой скандалист и трудно с ним ладить. У меня хриплый кашель, который меня тревожит.

Сегодня на работу не идём. Нам объявили, что на трассе работы прекращены. Что будет дальше, не знаю. От семьи ничего.

13.03.1942

9 марта выехал с обозом в село Гусевку Сталинградской обл., Ольховского р-на. Будем, говорят, строить железную дорогу. Какую, где, в каких условиях — не знаю. Промежуточные остановки: ст. Раковка, с. Руженики и с. Чернушка. Повеяло весной — обувь подводит — ноги мокрые. Пока ещё не остановился постоянно.

25.03.1942

Живу в с. Гусевка, Ольховского района (Пионерская, 13). Хозяйка Морозова Ульяна Максимовна, сын Вася, дочери Маруся, Дуня, Таня, Оля. Хозяйка очень страдает: у неё убит на фронте сын-орденоносец. Они славные люди. Чувствую себя неплохо. Работы пока не дают. Писем нет как нет.

27.03.1942

Судьба играет человеком. Ещё позавчера я чувствовал себя человеком. Сегодня я голоден и совсем другое чувство. Делаешься всё более похожим на животное, ибо думаешь только о еде, о том, чтоб такое съесть. Перспективы общие неясны, мои — тем более. В воздухе весна, в ногах мокро, начало таять, а обувь не годится. Что день грядущий мне готовит? Единственное желание — дожить до конца войны и увидеться с семьёй, и чтоб все были живы и здоровы. Поговорить по душам не с кем, нет ни друга, ни приятеля.

12.04.1942

8 апреля начали работать на рытье землянок возле трассы. Назначили меня десятником 2-го взвода. Пока работаю в этой должности. Устаю сильно, но, конечно, мне легче, чем ковырять лопатой. Появляется какой-то интерес в жизни.

22.04.1942

Сегодня 10 месяцев войны. Пока ещё дышу военным воздухом (на первое и на второе), причём этого блюда, ей-богу, крайне недостаточно для организма. Питаюсь скверно — утром в 5 ч жидкий суп без картошки и постный, днём кусочек мяса (синего) и вечером, часов в 7, снова суп. Бывают отдельные случаи, когда хозяйка даст немного постного борща или кислой капусты, или ещё чего-нибудь. В общем, дрянь. Когда-нибудь будет лучше, если доживу.

Работаю ещё десятником, хотя в другой роте (1-й). Ноги устают невероятно, так как длинная трасса, но пока терпимо. Строгих начальников очень много и долго ли я буду в этой роли — не знаю. Вряд ли долго.

От семьи по-прежнему ничего нет.

25.04.1942

Добро летом. Сижу на земле под солнышком и пишу.

27.04.1942

Позавчера работал без фуфайки и, очевидно, остыл — в груди какая-то чепуха и воспаляет. Похудел сильно. Работаю десятником по возведению ж/д земляного полотна. Переквалифицируюсь. Логарифмическая линейка немного пригодилась. С питанием пока плохо.

22.05.1942

С 8 мая работаю десятником по контрольным замерам при 1-й роте. Дело это для меня не очень трудное, но с лёгкими дело, по-моему, скверно. Чувствую себя плоховато, хотя несколько дней уже питаюсь в комсоставской столовой. День стоит 5 руб., не очень дорого, но денег маловато. Живу больше в летнем лагере, чем у хозяйки. Имею койку, подушку и больше ничего. Сегодня 11 месяцев войны, что ожидает нас в будущем? Долго ли мы будем здесь? Хотя спешить некуда, пока война не окончена.

01.06.1942

Сегодня выходной день. Пишу, лёжа на деревянной койке. Настроение умеренное, так как сыт. Сводки с фронта меня беспокоят. Что-то будет дальше? С работой пока благополучно. О семье по-прежнему никаких известий.

07.07.1942

Я давно ничего не записывал сюда. Частично потому, что некогда, а больше потому, что обстановка мало изменяется. Работаю по-прежнему десятником ИКЗ (инспектура контрольных замеров). Работа нетяжёлая, хотя требует некоторой изворотливости и умения. Во всяком случае, мною не недовольны. С некоторых пор (месяц тому назад) у меня стал начальником инженер-мелиоратор Шпаченко Георгий Евдокимович из Майкопа. Славный человек, начальник и шахматист.

Мы с ним ровесники, и я не чувствую начальнического угнетения. Вообще, вокруг меня немало интересных людей. Старший экономист — бывший журналист, хорошо знающий литературную жизнь Москвы и всякие окололитературные подробности (Захар Иткин). Писарь Чайка, бывший очеркист газеты, постоянно декламирующий наизусть Маяковского (в моём духе, хотя декламацией его я не совсем доволен). Инженер Фельдман М.М., старший нормировщик, весельчак (несколько циничный). Инженер Койфман Иосиф Израилевич (из Бессарабии), хороший специалист, и много других.

Бытовые условия улучшились. Живём сейчас в палатке и спим здоровым сном — имею одеяло, три простыни, подушку и 2 наволочки, матрац с сеном — в общем, не хуже, чем дома. Слов нет, ещё две недели тому назад мы спали в землянке с протекающей крышей. Три ночи вряд шли большие дожди, и мы проклинали всех строителей мира. Я даже пустил меткое переименование нашего ВГС («временное гражданское сооружение») как «весьма г… сооружение». Говорят, что эта шутка понравилась и в политотделе. Питание меня удовлетворяет, хотя жиров маловато.

Одно плохо: вести с фронтов. После Керчи — Купянск, потом Севастополь. Наши войска пока отходят. Доколе это будет продолжаться? Дорогу должны были закончить к 01.09. Сейчас приказ, чтоб к 25.07. Это значит, что враг наседает, что будет дальше?

Послал запрос в Бугуруслан (центр эвакбюро) и Сталинград насчёт розыска родичей — в первую голову жены, сестры. Пока молчат.

06.08.1942

Всё течёт, всё меняется. Гусевка уходит в небытие. Мы закончили вчерне нашу трассу, и наш батальон перебрасывают в иные края, ближе к Волге… Последний месяц я прожил неплохо. Работа прежняя была, т.е. физически не работал. Круг друзей определился и время проводили в условиях отсутствия досуга довольно хорошо.

07.08.1942

Ничего не хотелось записывать.

11.08.1942

Лето на исходе. Может быть последнее моё лето! Перспективы на фронте очень мрачные. Враг всё идёт и идёт, настроение убивается сводками информбюро. Появилось Краснодарское, Майкопское направления. Хлебородная Кубань, промышленный, нефтяной Кавказ под серьёзнейшей угрозой. Когда же будет перелом? Все интересы заслоняются этим. Даже вопрос о местонахождении и судьбе семьи. Где жена, детки, сестра и остальные. Живы ли они, где живут — я не в состоянии найти удовлетворительный ответ на эти вопросы. Хочется верить, что живы и доживут до конца войны, хорошего конца войны. До плохого конца лучше не дожить.

Моя судьба пока не тяжела. За 8 месяцев, прошедших со дня ухода из дому, я, может быть, теперь живу наилучше. Всё лето наш батальон напряженно работал в Гусевке надо окончанием своего участка ж/д полотна (от разъезда Забурунного до разъезда Иловлинка). В будущем оставшимся в живых доставит много радости поездка по этим местам поездом. Не я — другой порадуется. Сознание, что капля и твоего труда создавала для Родины ж/д путь очень приятно.

Под конец пребывания в Гусевском лагере я, наконец, открылся некоторым ценителям юмора, как автор некоторых (опять некоторых) юмористических вещиц. Мой начальник и друг Шпаченко Г.Е. от меня в восторге. Приятное доставило пребывание у четы Зейлик (Семён Маркович и жена), где я играл в шахматы, а чета разбирала и смаковала под общий хохот мой сборничек острот «Экий вздор». Зейлик — интересная личность. Работает он инспектором контрольных замеров в 4-м отделении, следовательно, мой начальник (через Шпаченко). Очень образован, литературно развит, большой и испытанный острослов. Сам он определил разницу между нами следующим образом — он острит зло, а я мягко, при этом пальму первенства он уступил мне (вероятно серьёзно). Жена его ещё больше понимает соль острот. Морально я мог бы быть удовлетворён, но всё время над нами висит одна чёрная туча — война, бесперспективность существующего положения.

Вокруг меня хорошие есть ребята — дружные и славные.

Пясик Моисей Маркович, 38 лет, лисичанский еврей (бывший начальник планово-финансового отдела завода) сначала питал ко мне неважные чувства, очевидно считая себя более культурным и развитым. У нас не раз были словесные стычки. Сейчас отношения наши совершенно переменились. Он меня признал равным среди равных, увлёкся моей способностью острить, записал даже несколько моих острот.

Инженер-строитель Гришаев Сергей Владимирович, 1914 г. (с молодой женой) весьма симпатичный человек.

Вместе с вышеупомянутыми я в компании совместно прожили несколько дней перехода из Гусевки. Питались и варили сами сообща. Жили и спали под открытым августовским небом. Чувствую я себя сейчас неплохо в смысле здоровья — ни на что не жалуюсь, но знаю, что это чувство обманчиво. Первое затруднение житейское, и моё слабое здоровье меня может подвести.

Ну пора, на сегодня хватит.

19.08.1942

Дни бегут безостановочно. Живу на станции Петров вал в лагере нашего батальона. Место довольно историческое. Вал возведён при Петре I, т.е. давным-давно. Лагерь под самым валом и часто я расхаживаю по гребню вала. Мысленно переношусь в далёкую петровскую эпоху. Частое гудение пролетающих немецких самолётов, глухие разрывы где-то сбрасываемых бомб быстро вводят меня снова в современность. Фронт ещё не стабилизировался, немцы продолжают продвигаться. Когда их остановят? Когда их отбросят?

Личная жизнь без изменений. Вокруг меня много болеющих малярией и гриппом. Я пока здоров. Комаров в Гусевке было столько, что не заболеть — это большая случайность. На меня произвёл большое впечатление вчерашний рассказ одного нашего бойца, бывшего кузнеца, Поманисточки о том, какой он был силач до войны, сколько выжимал он руками, зубами и т.п. «А теперь», — закончил он, — «нет Поманисточки». Пясик чем-то заболел. Врач предчувствует малярию.

22.08.1942

Перенёс боевое крещение. Днём, когда мы были на трассе, налетело 4 немецких самолёта, и началось представление. Я лежал в овраге в турецком валу и ждал, когда на меня упадёт осколок зенитного снаряда или бомбы. Одна бомба упала с одной стороны вала, вторая — с другой, а я был посередине. Одному нашему бойцу оторвало голову, и его вчера же похоронили. Как представитель техперсонала провожал его тело на кладбище ближайшего хутора. Жутковато было смотреть на окровавленное колесо телеги…

Слухами земля полнится — вероятно скоро двинем в дальний путь…

25.08.1942

До сих пор никто не знает, куда нас дальше отправят. Вести с фронта всё неважные. Когда уже будет перелом? От семьи ничего нет. Я уже потерял надежду найти её в военное время. Если я выживу и семья тоже, то постараюсь найти. Чудо, если с моим здоровьем я уцелею для послевоенной жизни.

30.08.1942

На исходе лето. Впереди мрачноватая перспектива зимы.

13.09.1942

Сегодня очередной поворотный угол в трассе моей жизни: наш батальон уходит с Петрова вала за Волгу в Николаевский совхоз на сельхозработы.

Что в моей личной судьбе — я пока не знаю. В другой раз я напишу о пережитом в Петров-вале. Но пока скажу, что несколько раз был под бомбёжками. Вёл себя хорошо, но героем себя не считаю. Наш врач, Ирина Борисовна Воскресенская, ушла из батальона в лазарет отделения. Я ей на память написал пару строк (логогриф).

Эти строки написаны на первой странице её медицинского справочника и проживут не больше не меньше, чем этот последний.

Вести с фронта всё нехорошие. Второй фронт пока в далёком тумане. Вместо отзвуков канонады с Ла-Манша до нас доходят резолюции.

По этому поводу я на днях, не выдержав волокиты уважаемых сэров, написал такие строки:

Не совсем удобопечатаемо, но верно.

16.09.1942

Мы снялись с места (Грязнуха) вечером 13 сентября и шли всю ночь, так как днём идти колонной опасно. Ночь была очень тревожная. То и дело налетали вражеские самолёты (цель — Камышин), прожектора щупали небо, зенитки беспорядочно стреляли, а мы, опасаясь осколков, падали ниц — и так много раз. Наконец, Камышин. Ночью он на меня произвёл невыгодное впечатление, говорят, что днём он производит такое же. Одно хорошо — Волга. Наконец, я её увидел. Шли мы вдоль правого берега на юг, к Горному Балыклею, где имеется переправа. И буквально упивался видом Волги в момент восхода солнца.

Дикий, обрывистый правый берег, далёкая полоска левого берега, свинцовое тёмное небо над рекой на западе и молодая голубизна в солнечных бликах на востоке, золотой сном солнца, пересекающий Волгу, — всё это непередаваемо прекрасно…

Но тут ловишь себя (в который раз) на мысли о чёрной нашей действительности, о кричащем несоответствии этой красоты и людоедской войны и притом наше неопределённое положение. Это несоответствие я выразил в таких строках:

Ночевали в перелеске на левом берегу. Неплохой лесок. На ночь снова вышли в путь, но из-за начавшегося дождя заночевали в Николаевске (против Камышина). Николаевск — город, причём лучше Камышина.

Наутро вышли в путь на совхоз. Под мелкий, но противный дождь дошли до колхоза им. Крупской, где решили остановиться на ночлег. Остановились тройкой (я, Шпаченко, Пясик) и вечерним концертом произвели хорошее впечатление, были вдоволь накормлены свежим молоком (О!), арбузом, а потом и дыней. Познакомились с местным ветфельдшерским сыном, моряком лет 24-х, раненым и передвигающимся на костылях. Расцвет молодости на его лице и убожество инвалида так контрастно, что невольно становится не по себе.

К вечеру приказ выходить. На дворе очень холодно. Чувствуется континентальность Заволжья. Удивительная равнина, ни бугорка, ни ямки, никакой возвышенности — как уровень моря. И почти всё время целина. Населённых пунктов крайне мало, деревьев, кустарников нет. Травы пышные — кормов сколько угодно, но рук не хватает, потому что пересыхают на корню. Миновали Кумыскую станцию. Необычный для этой местности неплохой садок.

Наконец, к ночи добрались до центральной усадьбы совхоза. Кем я буду работать? Новые условия, совхоз.

26.09.1942

Определили меня писарем штаба. Работы много, но этого я и хочу. Иначе говоря, я доволен.

Живём в 4-й ферме — лагпункте. Ночуем в землянке. Вообще, в этой степи без деревьев, где зимой очень холодно, люди зарываются в землю, в высоких домах — холодно. Чувствуется азиатчина — много верблюдов, необычных для меня верблюжат. Верблюжий рёв — это жуткая музыка. Попадаются казахи. Казашки в штанах. Жить здесь постоянно весьма невесело, но мы люди, надо думать, временные, живём обособленной компанией и нам всё равно. Погода ещё держится — это радует, холода боюсь. Но кто его знает, где мы будем зимой.

Получил ботинки, хорошие, но маловаты.

М.М.Пясик в прострации — он иной раз настолько падает духом, что недалёк от харакири. Я не таков. Я стараюсь выдерживать характер и поддерживать других.

10.10.1942

Знаменательная дата. Ровно год, как я вышел из дому. Я рад тому, что я, такой домосед и малоприспособленный к превратностям судьбы человек, после года странствий не потерял человеческого облика и достоинства. 6 октября я получил назначение командиром взвода 4-й роты и никак не меньше. Я был бы крайне поражен, если бы мне об этом сказали год назад. Пишу эти строки на овощной плантации на левом берегу Волги — между Камышино и Николаевкой. В моём взводе 50 человек и большинство из них западников. Тот народ!

17.10.1942

Моя «овощная» карьера кончается, едва успев начаться, как говорится, гибнет на корню. Наш горемычный батальон снимается с ещё ненасиженных мест и отправляется в… Собственно, я не знаю, куда, мне решительно всё равно. Говорят, куда-то к Балашову, на северо-запад. Значит, назад через Волгу. О господи, кажется всемогущий, останови колымагу войны, попытка не пытка. Авось что-нибудь получится.

Прочёл Бальзака «Отец Горио» — книга как нельзя кстати дополнила мои переживания о семье, о несчастных моих детях. Как пишут романисты, сердце обливается кровью, а жилет слезами. Где вы, мои дорогие.

Мне немного жаль расставаться с плантацией. Жил я тут независимо, мирно, неплохо. Имел свою келью, куда трижды в день повар приносил поесть.

Начальник плантации агроном Шинкарёв Матвей Михайлович, 42 лет, интеллигентный умный собеседник. Мы с ним ладили.

23.10.1942

Итак, поход. К концу всех приготовлений к походу выяснилось, что пропала лошадь, которая должна была довезти наши вещи. Надо отметить солидный вес моей сумки (Иван Власович Кулясов, командир 3-го взвода, неутомимый и остроумный рассказчик, называет её «тёщей), донести её хотя бы на малое расстояние я не могу. И тут я совершил преступление. Агроном взялся любезно довезти нас до переправы (12 км), а мы его подводу задержали и не отпустили, переправились через Волгу, захватив с собой и возницу. Моё преступление в том, что я этой чёрной неблагодарности не воспротивился.

Вышли мы вечером 21 октября. Всю ночь переправлялись через Волгу на барже (тут я понял воочию, почему всегда ругали в «Крокодиле» Волжское пароходство. Следует). Ночёвка была в Розенберге. Это городок, где жили (а теперь высланы) немцы Республики немцев Поволжья. Все в этом городке эвакуированные. Пришли усталые и размещались до поздней ночи. Мы с Кулясовым попали в дом древней еврейки с внучком и стариком (чужим). Интересно, что она отказалась открыть двери чужим людям (вообще жители Розенберга нас встретили очень неприветливо). Тут я пустил в ход еврейский язык и, словно талисман, он мне открыл двери. Говорить я почти разучился, но при беде вспомнил. Даже Кулясов критикнул моё корявое произношение (он уловил чутьём).

Старуха с внучком без всяких средств. Нигде не работает, дочь где-то потеряла по дороге и живёт непонятным источником и образом. Удивительно живучи эти женщины. Внучек у меня попросил хлеба. Я ему, конечно, дал его и конфету, и меня всего передёрнуло — я вспомнил своих девочек и жену.

Сегодня пока днёвка в Розенберге.

27.10.1942

За эти дни прошли край Республики немцев Поволжья — побывали в Гебеле, Гримме и др. Дважды ехали машинами и потому очутились уже под Саратовом (40 км) в селе Синеньком на Волге. Подъезд к этому селу очень живописен — овраги и холмы, поросшие лесом.

Сейчас я с Кулясовым и другими в хате учительницы. Хозяйка — точь-в-точь Ниловна из «Матери» Горького. Вечером мы с Завадским устроили вокальный концерт, который прошёл с большим успехом и завершился вечером чаем с тыквенным повидлом (О!) и утренней картошкой в мундирах с солёными огурцами (О!).

29.10.1942

Сегодня мой день рождения — 31 год! «Вот и жизнь прошла, как прошли Азорские острова» (Маяковский). Сейчас около 5 ч утра. Мы ещё в с. Синенькое, у замечательной старушки Анны Яковлевны Кирюшкиной. Я пишу, а она хлопочет, старается успеть что-нибудь приготовить поесть до нашего отхода (раннего). Думаем сегодня отправиться на машинах на Саратов и далее. Куда? Не всё ли равно!

02.11.1942

Хорошая вещь — машина. За 29 октября доехали за Саратов в с. Елшанку. Пересекли Саратов и оценили его по достоинству. За время скитаний это первый областной центр. Хороший город, лучше, чем я ожидал.

Ночевали в Елшанке и наутро прибыли в с. Усовку на Волге. В село нас не пустили — оказывается, на нас объявили карантин на 21 день (в совхозе, вероятно, кто-то заболел). Разместились в палатках, холодновато. Мы с Кулясовым выкопали себе гроб — землянку 2 х 2 х 1 м, накрыли подсолнухом, соломой, землёй. Вход сверху. Берлога чистой воды.

Мы пока не работаем. На днях определится наша трасса. Меня, наконец, перевели в ИКЗ на старый хлеб. Моя 4-я рота ликвидирована. Таким образом, я командир в отставке. С 8 октября был командиром взвода, с 23 октября был временным исполняющим обязанности командира роты вместо разжалованного Вишневского.

Близится годовщина Октябрьской революции, 25-я годовщина. В этом промежутке прошла вся моя жизнь — и я не могу себе представить, как бы могло быть иначе, если бы не было советской власти. В нашей победе я не сомневаюсь. Всё дело времени. Но когда это будет и кто уцелеет, сохранится ли моя семья. Вчера под впечатлением таких мыслей я написал песню. Я вложил в неё душу. Вот она.

14.11.1942

Все эти дни было некогда писать. Началась с 5 ноября работа на трассе. Мы перешли пешим порядком в с. Елховку Ново-Бурасского района Саратовской обл. 7 ноября тихо прошла годовщина — 25-летие Советской власти. О, если это в мирных условиях! Этот день омрачился пожаром в нашей землянке. Кое у кого сгорели все вещи. Я отделался одной наволочкой и хлебом.

Ещё будучи в Усовке, 3 ноября, я написал стихотворение, которое выстрадал. Вот оно.

Прочитал эти строки Пясику, он заплакал — значит, душа в них есть.

Я работаю в ИКЗ. Начались морозцы, и я хожу на трассу. Всё же моё положение лучше прошлогоднего.

26.11.1942

Работаю на трассе. Начались зимние дни, и я, как всегда, мёрзну. Живу в землянке без окон и жду лучших времён. Питание скверное. Трижды в день баланда и днём кусок селёдки, зато 800 г хлеба. Свожу концы с концами, но от этого часто сводит желудок.

За последние три дня улучшение на Сталинградском фронте — чем оно кончится не знаю, но пока в нашем обществе большое оживление. Часто слышатся фразы: «Ну, скоро пойдём домой!» По-украински говоря в таком случае «дурень думкою багатый». Неужели на нашей улице начинаются признаки праздника?

08.12.1942

Наш «город» — лагерь из 6 землянок и 2-3 землянок обслуги. В маленькой землянке живу и я. Топят всю ночь буржуйку и сносно. Мои отношения с начальством изрядно испортились, но я в этом виноват мало. Я слишком честен и это мне часто вредит. Чрезмерная честность иногда и довольно часто кажется глупостью. И я, как контролёр-замерщик, это почувствовал. Дело дошло до того, что меня обвиняют в перестраховке и совершенно незаслуженно.

… меня вызвал и, сомневаясь в моих математических познаниях, дал мне решить две простенькие задачи на подсчёт объёмов. И я на глазах у всей почтенной штабной публики волновался, как школьник. Одно лишь меня поддерживает — сознание того, что всё это преходяще — пока война. Будет же ей, чертовке, когда-нибудь конец?

Вести с фронтов благоприятные. Сколько ещё остаётся страдать? Зимой я вообще получеловек. Питание скверное, а главное — недостаточное.

14.12.1942

Меня хотят выдворить из землянки в общую — лишить меня единственного утепления — сопротивляюсь, как могу.

Всё время голоден, причём перспектив для насыщения особых не видно. Живу замкнуто, не вынося сора из избы своей души. Чувствую, что при мало-мальских условиях я бы писал и писал. Но сейчас совершенно нет энергии и питания для мозговой работы.

23.12.1942

События идут очень медленно, в общем, хотя вести с фронтов неплохие. Кажется — войне и зиме конца не видно, хотя первой 18 месяцев, второй — полтора. Но как быстро они утомляют.

Вчера получил извещение справочного бюро из г. Бугуруслана, что им неизвестно местонахождение жены, сестры и Кривиной, по адресу которой я хотел найти жену. Мысли у меня самые нехорошие, но я стараюсь держать себя в руках.

В оценке моей работы некоторая перемена, так как обнаружена так называемая туфта, т.е. приписки. Я действовал правильно, … не знаю.

Питание чуть-чуть лучше — меня включили в число диетпитающихся на несколько дней.

30.12.1942

Подходим к новому 43 году. Ничего себе встреча. Я болен и слаб, как ребёнок. Болезнь вроде гриппа. Провожу (лёжа) время в землянке. За эти несколько дней я многое вспомнил, если можно так выразится, повторил в миниатюрном виде всю прошедшую свою жизнь. До боли жаль себя — по годам и здоровью я уже хорошего не жду, а в прошедшем особого счастья тоже не было.

Вчера мне приснилась младшая дочь Тамара. Вот радость. Мне ничего никогда не сниться.

Если бы я был писателем, я бы собрал много типажа. Меня за дни войны окружало немало людей. Сейчас вокруг встречаются:

Корягин Владимир Васильевич, 1900 г. р., инженер-паровозник, бывший крупный работник НКПе, бывший член ВКП(б), репрессирован в 1937 г. и побывал в Заполярье. Человек с сильным характером, знающий себе цену. Работает прорабом нашей 1-й роты. Очень нервный и грубый, но умный и деловой. Прямая мне противоположность. Втихомолку я учусь у него уму-разуму. Перенимаю его житейский опыт. Я ему подчинён по работе.

Малауров Онер Зюряевич, 1908 г. р., член ВКП(б), старший политрук, калмык по национальности. Мне интересно в нём наблюдать, как соединяется европейская цивилизация (он окончил Свердловский университет в Москве) с азиатской дикостью (он пас скот в Калмыкии). Он очень наивен и мелочен. Есть помногу не может, потому что болен 3-й стадией ТБУ.