Военный дневник Кодрянского Залмана Иосифовича

С 1 января 1943 г. по 5 мая 1944 г.

01.01.1943

Итак, Новый год. Вчера вечером полагалось его встретить, но встречи не было. Пролежали мы в нашей землянке, заснули рано и проснулись уже в 43-м.

Вспоминать старые встречи тяжело. Лучше спросить себя, где встретить придётся Новый 44 год. Неужели эта проклятая война не кончится к тому времени? Сегодня день отдыха. Завтра на работу.

Проболел я несколько дней.

08.01.1943

Казалось всё идёт нормально. Вдруг приказ: выступить. Снова путь-дорога, да ещё зимняя. Куда? Говорят, на юг. Но это ещё неизвестно. Прощай, моя землянка. Больше жалеть особенно не о чем.

20.01.1943

9 января вышли в Ново-Алексеевку и наутро выехали на автомашинах в направлении Саратова. Мороз 25. Ехать очень холодно. Доехали до разъезда Трофимово (10 км от Саратова) и погрузились в товарные вагоны. 10 января отъехали. Ехали в эшелоне 6 дней. Я лично ехал с удобством (на нарах). Вообще, это удовольствие малое. 16 января слезли на ст. Калач близ ст. Качалино. Здесь умер и похоронен Соловей Иван Харлампиевич, мой земляк. Если удастся — передам его семье.

08.02.1943

Начиная с 21 января жил в хуторе Вертячем, где работал в той же роли с некоторыми изменениями. Пару дней руководил работой немцев-военнопленных и чистокровные арийцы выполняли мои, еврея, указания. Ирония судьбы. С грехом пополам изъяснялся с ними по-немецки. Х. Вертячий — не особенно давно освобождён от немцев. И мы, в частности я, живём в немецком блиндаже. Населения почти не осталось в хуторе. В соседней избе — интересный материал для литературной обработки.

Дочь эвакуированного председателя сельсовета, оставшаяся с матерью в хуторе, вышла замуж за немецкого офицера и выдавала своих активистов. Вчера её увели и сказали попрощаться с семьёй. Она отступила вместе с немцами, но после ликвидации немецкой армии под Сталинградом была водворена на место.

Не нынче — завтра выйдем на новое место. Куда — не знаю. Как надоела эта «вертячая жизнь». Вести с фронтов хорошие. Может быть недалёк конец войны. Со здоровьем неважно.

14.02.1943

Пока ещё в Вертячем. Я болен (температура 38,4), но хочется написать несколько слов. Здоровье у меня ухудшается на глазах и, хоть это не в моём стиле, часто приходят мысли о смерти.

Даже пришла в голову и надгробная надпись (на «всяк» случай).

Спокойной жизни я не знал,
Скитаясь в море человечьем.
Ну что ж! Зато неплохо финал —
Покой отныне обеспечен.

Не зная счастья, как на грех
Я больше прочего на свете
Любил весёлый звонкий смех
Всё освежающий, как ветер.

И потому и в тьме ночной
На дне могильного колодца
Я буду рад, когда живой
Здесь громким смехом засмеётся.

27.02.1943

На исходе календарная зима, но до весны ещё далеко. Мы по пути на новое место и стоим пока в Соломатино. Заехал в Гусевку к старой хозяйке (Морозовой), но она даже не догадалась угостить чем-нибудь. Бог с ней. На днях мне пришёл на память Гродзицкий, и я его помянул в следующих белых стихах.

Памяти Марьяна Гродзицкого

Уходит время. В памяти бледнеют
Дела и лица, чувства и событья.
Но изредка встречается такое,
Что хочется запечатлеть его надолго.

Среди друзей, войной соединённых
Я встретил одного художника-поляка
Из Астрахани был он к нам занесен
В наш трудовой отряд полувоенный.

Сменивши кисть на кирку и лопату,
Он для приволжской стройки оборонной
Дороги новой Сталинград-Саратов
Земли насыпал, выбросил немало.

Лишённый милого родного крова,
Оторванный от лиц любимых, близких
Он изливал в игре своей чудесной
Печаль-тоску на старенькой гитаре.

Все тяготы походной трудной жизни
Переносил он молча, одиноко,
Свои тревоги, думы и сомненья
Ничем и никому не выдавая.

И вот однажды, не сказав ни слова,
Он, ослабев от дальнего похода,
Скончался тихо в тёмном сельсовете
И до утра в сенях лежал холодных.

Мне привелось немало видеть трупов,
Войны-злодейки хищной жертв несчастных,
Но больше всех других, в боях погибших,
Меня встревожила ненужная вот эта.
Нелепая, бессмысленная жертва

Его семья, жена и две дочурки,
Напрасно будут ждать его прихода
И никогда, быть может, не узнают,
Куда исчез их муж, отец любимый.

10.03.1943

Дней пять ехали в теплушке (80 ч) до Саратова. Сейчас движемся в Елховку, в старые землянки. Нахожусь теперь в с. Клещовка, где я приболел и отстал от своих — думаю их догнать машиной.

11.03.1943

Нехорошие вести с фронта — сданы снова 8 городов: Краматорск и др. Что это за сапоги, особенно в свете последнего приказа Сталина. Всё это заставляет думать об одном, о бесконечной войне с сильным противником — и о всякой личной дряни в связи с этим. Я болею чем-то вроде гриппа плюс чирьи. Мысли мрачноватые выливаются в потустороннее.

Развязка

Я болен и, видно, лечу под уклон
Навстречу девятой волне.
Жалеть не приходится: я насыщен
Земными делами вполне.

14.03.1943

Пока на якоре. Написал пару стишков, из них один довольно солидный («Мои мечты», см. сборничек).

24.03.1943

Снова в Елховке, в лагере, брошенном нами в январе. Реорганизация привела к тому, что я уже не контролёр-замерщик, а был сначала заштатным писарем, а теперь штатным техучётчиком штаба. Питаюсь в комсоставской столовой, ночую в штабе, сплю не раздеваюсь, ибо в штабе это трудно сделать. Да и вещи мои ещё не прибыли, находятся они километров за 8 от лагеря.

Я сейчас болен авитаминозом, который сказался на ногах (чирьи, отёчность). Полагалось бы лечь в постель, но я не хочу ложиться. Хожу, хромая, и делаю перевязки. Когда это кончится, не знаю. Кашель у меня тоже нехороший, но теперь не время заниматься своей персоной.

02.05.1943

Дни бегут, рождая местные новости. Наш батальон, наконец, слился с батальоном 4. Комбата Гайсина заменили новым, замечательным человеком Головиным Георгием Ефремовичем. Я оказался вне штата, и судьба моя крайне неясна. Видно, спущусь на дно. Вчера праздновали, поев по человечески за долгие дни — обед был роскошный — густой пшенный суп с мясом и колбаса со сладкой вермишелевой бабкой (!). После обеда мне, однако, жутко захотелось поесть чего-нибудь.

18.05.1943

Работаю статистиком в штабе батальона. Живу пока в человеческих условиях — ем в столовой комсостава, сплю в палатке. Авитаминозные ранки на ногах и руке становятся лучше, хотя улучшение протекает медленно.

В скором времени снова реорганизация — из батальона в роты — где я буду работать, конечно, не знаю. Я восхищён личностью комбата Головина — где бы я ни был — я сохраню о нём самые лучшие воспоминания. Хотелось бы не говорить так часто о еде — ведь не в этом сила, наконец, имеются ведь у таких, как я, какие-то духовные запросы — но голод не тётка и волей-неволей думаешь, что надо бы чего-нибудь поесть.

22.05.1943

Существую. Удивлён, как долго я ещё скриплю. Двадцать три месяца войны, почти 20 месяцев, как из дому, а всё ещё живой. Правда, худой, авитаминозный, но всё ещё работаю, приношу пользу. Интересно бы узнать судьбу моих родных и знакомых, да никак не установлю связи. В Бугуруслан послал ещё один запрос. Ответа до сих пор нет.

29.05.1943

Вчерашний день прошёл под впечатлением встречи с профессором Ленинградского университета Евгеньевым-Максимовым (Саратов, проспект Кирова, 18). Я очень доволен этой встречей и, в частности, тем, что, во-первых, прослушал его интереснейшую лекцию о Чернышевском и, во-вторых, что давал ему на рецензию свои стихи. Он дал ряд ценных для меня указаний. Он сказал, что есть недоработанные места и где именно, указал мне какое мне амплуа ближе (причесал под Гейне), что среди встреченных за последнее время начинающих у меня наиболее значительные вещи.

В общем, на тусклом фоне обыденщины приезд профессора в наш медвежий угол явился солнечным бликом, от которого посветлело вокруг.

Он просил меня писать и приглашал посетить его в Саратове.

19.06.1943

Выходной. На днях получил справку об адресе Шуруева и Хозинской (о родных ни слова). Написал им письма, авось ответят. У нас снова реорганизация. Батальон 4/7 разделяется на 2 роты и я попадаю в роту № 17 экономистом-статистиком. Ну что ж, это ещё неплохо. Будущее далеко, но увы, ничего не поделаешь. Несколько дней был нездоров. Сейчас лучше.

27.06.1943

Сегодня уехал Шпаченко Г.Е. Круг моих друзей так мал, что потеря его чувствительна. Я прочувствовался при его отъезде, но виду, однако, не показал — не в моём характере.

Вообще на чувствование глубокое — глубже 1 метра, я, вероятно, неспособен. Жестковат. Прожили мы с Шпаченкой нара-о-нару год с хвостиком. Хороший он парень. В последние пять минут я ему написал:

Георгию …надцатому

Вы уезжаете, бродяга,
Но, может быть, издалека
Пришлёте слово «доходяге»
От инженера-шутника.

08.07.1943

На фронте оживление. Немец перешёл в наступление. Что-то будет? На личном фронте — затишье. Занимаю выжидательную позицию. Что-то будет дальше?

Из-за гор не видно Волги,
Но дыханье Волги есть.
Если буря будет долго,
Вечный якорь будет здесь.

10.07.1943

Уезжает Пясик. Круг моих знакомых уменьшился более, чем наполовину. С Пясиком связывают меня старые узы — мы начали исход из Украины вместе, прошли вместе огонь (у февральских негреющих костров), воду (ночью под дождливым небом), медные трубы (поднимающие на работу в 4 утра) и, особенно, чёртовы зубы (Гайсина).

Прошли и уцелели. Иногда поругивались, но не разошлись. Я был для него вопросительным и восклицательным знаком одновременно. Он видел во мне немалую силу и большую слабость. Он был для меня аудиторией, понимающей и критикующей. Слушателем и наставником. Сейчас он уезжает работать в Саратов. Время лучше врачей залечивает душевные раны. Я сожалею об его отъезде, но скорбь более глубокая о семье заслони его в моей памяти, равно как он забудет вспоминать обо мне.

И может быть в будущем, в кругу своих семей, мы вспомним друг друга и никак не сумеем припомнить фамилии или имена. Сначала мы, может быть, будем переписываться, но потеряв связующее нас общее, мы потеряем адреса. Да, пожалуй, при непостоянстве нашего времени, мы и в самом деле потеряем из виду друг друга. Я саратовским быть не собираюсь. Здесь слишком континетально-клопиный климат.

Может быть хорош Саратов
И чудесен Волги вид,
Но стремглав умчусь обратно,
Чуть немного отгремит.
На поля родного края, на сады и на леса
Ни за что не променяю никакие чудеса.

Итак, прощай Пясик. Помни обо мне сколько сможешь. Пусть память о дорогой детской ручонке, водившей карандашом по этой странице, будет залогом долгой памяти и о тебе.

14.07.1943

Счастливейший день! От сестры получил два письма — она жива и дочурки, мои дорогие Женичка и Тамарочка живы и здоровы. Но почему она не пишет подробно о болезни жены — не слишком ли она больна? В жизни человека немного дней острейших внезапных переживаний — я сегодня пережил такой день. Почему ничего не написано о жене?

Я сейчас больше ничего не в состоянии писать.

Видно горя изведать мне много дано
На пути моего бытия.
Чует сердце моё, что я стал одинок,
Что погибла подруга моя.
Только память о ней я почту не слезой,
(Заблестела слеза — оборви).
Отзовуся я песней горячей, простой
О несломленной силе любви.

Этот счастливый день оказался и самым несчастным.

26.07.1943

Эти дни я жил под тяжестью своих переживаний. Я получил от Шуруева письмо с извещением о смерти жены — ждать больше нечего. Жизнь моя с самого детства была несчастна и, оказывается, самыми счастливыми были годы, прожитые с женой — это теперь всё позади.

Сейчас у меня одна лишь забота — что-нибудь сделать для моих несчастных детишек, лишившихся самого дорогого — матери.

Я стал плохо спать — следствие полученных писем.

05.08.1943

Нас снова реорганизуют. Сколько можно! Бесконечные реформации и всё думаешь, а что будешь делать. Письма пока идут плоховато. Плохо представляю условия жизни моих, но может рассеется туман. Настроение, в общем, плоховато.

17.08.1943

Пока на той же точке. От сестры получил удручающее письмо, туго, ох, туго им там. Меня знобит от мысли о зиме, как она с детьми сможет её пережить. Написал Селенкову просьбу морально поддержать их. Узнал, что Хозинский сам погиб на фронте. Аж не верится. Надолго ли я его переживу, мы с ним однолетки. В личной жизни — ничего Светлые пятна на тёмном фоне — получение письма и ходьба в столовую. Читаю от тоски всё, что понадобится — сейчас у меня «Дневник молодости» Толстого Л.Н. Этому литературному Льву досталась львиная доля жизненных благ. Можно воспитывать в себе храбрость, когда не боишься за завтрашний кусок хлеба. А мне всё пришлось самому, ни в ком поддержки не было, и никогда не чувствуешь спокойствия за завтрашний день, т.е. нет удовлетворения полного. Пожалуй, это происходит потому, что я в смысле образования остановился на полпути, а в смысле здоровья прошёл ещё меньше.

Сейчас у нас другое командование — командир роты армянин Хумашьян Гурен Минасович, лет 30-40, неглупый, вспыльчивый, хозяйственный человек. Работать пока можно.

18.08.1943

Написал я песню. Вот она:

Прощальная песня

Елене Ивановне Синицыной — жене и другу

В суровую пору твой прах погребён
Вдали от родимого крова…
…Ты спишь, дорогая, и крепок твой сон,
Не встанешь, не скажешь ни слова.

И я не узнаю, кого в смертный час
Ты может быть звала и ждала…
Навеки потухло сияние глаз
Навеки улыбка увяла.

Короткое счастье исчезло во мгле,
Оно отлетело с тобою,
И больше не будет его на земле,
И нет, и не будет покоя.

А солнце, как прежде, над миром в огне.
И ветер ласкает нежный…
О, если б с тобою по-прежнему мне
Пожить ещё жизнью прежней.

Но тщетен мечтаний мираж золотой
Былая любовь не вернётся.
И ты не вернёшься, и ветер степной
Тебя никогда не коснётся.

Ты спишь, дорогая, и вечен твой сон
Не встанешь для радости новой
Прими ж, на прощанье, мой низкий поклон
От сердца идущее слово!

20.08.1943

Эта песня — стон моей души, благодарная память о моей безвременно ушедшей жене.

23.08.1943

Сегодня большое событие — наши взяли Харьков — 10 дивизий штурмовали его. В ознаменование этой победы я написал несколько стихотворений.

На взятие Харькова

Ещё одна написана страница
В немеркнущей истории побед:
Вторая украинская столица
Своей стране свободный шлёт привет.

В жестокой битве с извергом кровавым
Гвардейским штурмом Харьков наш отбит.
Пусть Красной Армии победы этой слава
Её на новый подвиг вдохновит.

Пусть каждый воин счёт ведёт победам,
Пусть каждый труженик им отдаёт свой труд,
Чтоб наша Родина, венчая бой последний,
Могла скорей последний дать салют.

26.08.1943

Я с грустью смотрю на близкий конец этого блокнота, который был единственным моим доверенным слушателем. Сегодня получил два письма от сестры с подробностями об их тяжёлой жизни и о трагическом конце Лены. Мне кажется, моё душевное равновесие навсегда нарушено. Хотя мне понравилось изречение Талмуда: «Горе, с которым ты переночевал, перестаёт быть горем».

11.09.1943

Конец елховской жизни. 7 сентября переехали в предместье г. Саратова — Трофимовский разъезд — 5-ая дача. Разместились в помещении бывшей колонии. Жилища лучше. В город — трамвай. Ещё не был. С 5 сентября началась у меня малярия. Оставила пока вот уже два дня. Трепала здорово — 40,7. Больше не хочу.

16.09.1943

Как говорится, не пригрели места. Упорный слух, что снова куда-то едем. Надоела суета сует. В совхозе умер Севчук. О покойниках принято говорить хорошее — сволочь изрядная.

29.10.1943

Сегодня мой день рождения. Для меня очень почтенный возраст, так как долго не проживу — куц.

Эта дурацкая Саратовская область даже не умеет быть вежливой — сегодня, как на зло, холодно и ветрено — норовишь скорей в землю, то бишь, в землянку. Зато светлое пятно в день рождения — получил от своих письмо и ел на обед сметану — настоящую.

Пока сидим на месте. Слухами земля полнится, но ещё не переполнилась.

06.11.1943

Праздник — третий по счёту, празднуемый вне дома. Неужели будет четвёртый? Навряд. Дела фронтовые хороши. Сегодня наши взяли мой родной Киев — кто там уцелел из моих друзей и родственников? Хотя бы побывать в нём — посмотреть.

22.11.1943

Оказывается мой брат Гриша жив. Получил его адрес от Анюты — он в Сибири. Я ему написал письмо. У сестры с детьми, как и у меня, всё по-прежнему. На днях послал Шпаченко письмо в стихах. Письмо я писал не столько для него, сколько для себя. Вообще, порою я чувствую, что смог бы написать что-нибудь путящее, но не хватает душевной энергии и, возможно, мозговой (питания). Но желание писать — непреодолимое.

Мне кажется, что хорошо ли, плохо ли, а буду писать.

Желанье творчества явилось,
И я судьбе своей корюсь…
Пусть манит Пушкинская живость,
Взывает Лермонтова грусть.

25.11.1943

Жизнь мало разнообразна, но всё же иногда нет-нет и мелькнёт какое-нибудь событие. Во-первых, 21 ноября был пожар — сгорела дезкамера и это (вот неприятность!) во время моего дежурства.

Огонь свирепствует жестоко,
Стихии злее нет огня,
Но часто пламенные строки
Сознаюсь, рад раздуть и я.

Пожар, конечно, был, вероятно, не потому, что я люблю пламенные строки.

17.12.1943

Запись 25 ноября что-то помешало закончить. Продолжаю: во-вторых, из Москвы, наконец, пришёл ответ на моё ходатайство. Наркомат поддерживает, но управление строительства не отпускает. Написал и вручил лично просьбу начальнику отделения. Начальник взял рапорт и обещал его рассмотреть и ответить через 2 дня. И, действительно, две недели прошло, а ответа до сих пор нет.

Вчера получил от Шпаченко письмо. Значит моё стихотворное послание дошло. Доволен.

Сегодня ездил в город реализовать отсылку денег по почте. Едва не угодил под автомашину, когда выгружался. Для того, чтобы реализовать перевод, надо было предварительно реализовать хлеб, так как денег у меня — шиш. Если деньги дойдут к Новому году — хорошо. Получил письмо сегодня от семьи. Ночь дежурю — буду писать ответ.

Наш топограф Петренко Николай Иванович, хороший человек, скромный, литературно грамотный 14 декабря был именинником. Я ему написал экспромт:

Тридцатилетнему итогу
Я посвящаю краткий стих:
— Таких, как Вы, на свете много.
И хорошо, что много их.

01.01.1944

Радуйся, душа моя, дожившая до 44-го года. Отдохни хоть на день от волнений и смятений. Пройденный год был годом побед на общем фронте, но на личном фронте — годом печали — известия о потере друга — жены. Но нет успокоения мне, пока рана сердца так свежа. На днях получил письмо от тёщи и свояченицы — недоумевают, где Лена. Я не хотел им писать сразу горькую правду — и даже из второго моего письма прямо не видно, что Лены нет. Есть лишь намёки.

Встреча Нового года была самой простой — за рабочим столом, за своей работой. Лучше работать, чем размышлять, для здоровья, по крайней мере. Оно у меня вообще капризное, а думы ухудшают его. Надо себя беречь для будущего моих детей. Жаль, что от них нет письма к Новому году. Лишь бы здоровы были.

Желать же на Новый год ничего не хочу. Как выйдет.

14.01.1944

Вчера получил резкое письмо от Лиды. Ей О.С. сообщила всю правду о Лене, и она ставит мне в упрёк её гибель. Мне трудно что-нибудь сказать в своё оправдание, но я, всё-таки, не виноват. Лена сама настаивала на отъезде, ждать не хотела.

05.02.1944

Вчера получил письмо с фотокарточкой дочек. Какая радость для меня, не видевшего их 2,5 года. Они хоть изменились за это время, но всё же те же. На карточке я сделал надпись:

Вы по-ребячески просты
И так волнующе знакомы.
Какое море теплоты
От каждой родственной черты
Отцу, не видящему дома.

14.03.1944

Дни сменяются беспрепятственно.

Проходят дни подобно прежним дням,
И новый день на смену им родится.
И что ни миг земля всё ближе к нам,
Беря от нас в бессмертие частицу.

05.05.1944

Не писал долго. За это время произошло кое-что для меня важное. Основное, что меня приняли в кандидаты ВКП(б). Я решил более активно принимать участие в политической жизни. Собственно говоря — в развитии, в политуровне я не отстаю от других, но должен, конечно, его ещё повысить.

Рекомендовал меня наш секретарь Думалов И.А., бывший редактор лисичанской газеты, Курило В.М., бывший секретарь Лебединского райкома ВКП(б) и Чепига — колхозник. Принимали 29 марта. Парткомиссия политотдела утвердила решение. Я получил партнагрузку — редактора ротной газеты — и работаю неплохо.

Другое событие — получил вызов завода, Главка и думаю просить откомандировать меня на завод. Пока это ещё хлопоты. Не знаю, каков будет результат. На днях получил весть о смерти на фронте Кропка. Как жаль, что он умер — такой способный, скромный, хороший парень.

Конец 1-го блокнота.